?

Log in

No account? Create an account
  • А при дворе в это самое время происходили интереснейшие перестановки... На место выданной замуж княжны Кулебядской в тот же день была взята юная прелестница - Лидия Конская, недавняя выпускница Смольного. Император оценил её зрелые прелести ещё год назад, когда Лидинька танцевала на одном из институтских мероприятий, а точнее говоря, исполняла роль шалуна Керубино в "Свадьбе Фигаро". По эстетическим меркам эпохи, как известно, благоволившей обморочной тонкости и романтическому недоеданию, Конская была, пожалуй, крупновата - девушка сызмальства любила навернуть трюфелей со спаржею, да и пирогами с повидлом тоже никогда не брезговала...



    Учась в Смольном, Лидинька ежедневно получала посылочки из дома - кульки с конфетами, расстегаи с жирными начинками, шанежки и прочую снедь, вполне могущую насытить даже молотобойца, перевыполняющего план по валу. Так вот, в роли резвого пажа Лидинька так очаровательно дрыгала ножками в розовых панталончиках, что чуткая физиология государя взбунтовалась не на шутку! Он даже был вынужден покинуть залу, чтобы не выдать своего волнения... О, да! При всей своей корпуленции, мадемуазель Конская слыла великолепною танцоркой и выделывала столь славные па, что вызывала откровенную зависть у бледноликих, изящных дев.

    Ко всему прочему, Лидинька изрядно преуспела в разных науках - особенно в гуманитарных, да и общественная работа никогда не бывала ей в тягость. И, разумеется, именно Конской было даровано право изобразить знаменитый "танец с шалью", что она и проделала свеличайшею грацией.
    -Душенька, - обратился Николай Павлович к императрице, - почему бы вам не взять в штат вот эту кругленькую? Она так ловка и так прелестна, что сможет украсить наш двор... - Император старался выглядеть равнодушно-холодным, что ему удалось далеко не без труда. Царица же, благосклонно взиравшая на зардевшихся смолянок, тут же кивнула и одарила Лидиньку самой ласковой улыбкой.

    За Конскую также хлопотал сам Бенкендорф, коему она приходилась дальней родственницей, а поэт Яйцов, увидев чаровницу-Лидиньку в галантерейной лавке, тут же воспылал сердечным жаром и уже поздним вечером прислал ей цветистый мадригал, заканчивающийся словами: "Хотите видеть Нефертити? Вы к Лидии к моей идите!" И хотя милейшая Лидинька была похожа, скорее, на нимфу мэтра Буше, чем на прославленную царицу с бесполезно-длинной головой, но, тем не менее, мадригал был благосклонно принят, а Николай Павлович, прознав про сии яйцовские поползновения, цинично усмехнулся и произнёс: "Вот как славно - наш Павел Иванович и сам голубоглазый блондин... Был бы он байроническим брюнетом, над его будущими детьми смеялся бы весь свет, особливо Пушкин..."

    ...Принятая ко двору, Лидинька очень скоро освоилась в дворцовой жизни, найдя оную весьма привлекательной. Более того, девушка предложила свою дружбу несчастной Жюли, которую все презирали, высмеивали и даже злобно щипали безо всякого повода! Император по достоинству оценил доброту новой фрейлины - он даже стал захаживать к ней на чай. Разумеется, он приходил не один, а цесаревичем или с кем-нибудь из флигель-адъютантов. И каждый раз он видел там Жюли - бледная, потерянная девушка с печально склонённой головкой, не решалась смотреть на него и каждый раз порывалась уйти, но бойкая Лидинька силком удерживала подругу.

    На одном из придворных балов, когда император выбрал своею дамой мадемуазель Конскую, все замерли и злорадно воззрились на Жюли - девушка была слишком наивна и успела разболтать, что слёзно и безнадежно любит государя. Вальсируя с Лидинькой, император плотоядно вдыхал аромат её резедовых духов и говорил привычные банальности про дифференциальные уравнения третьей степени.
    -Вы, как мне сказали, неплохо рисуете? - не то спросил, не то констатировал Николай Павлович, провожая свою даму на место.
    -Ах, это такие пустяки! - зарделась Лидинька и так кокетливо закатила глазки, что император от нетерпения сжал её пухлую ручку.
    -Ах нет, цесаревна Ольга показывала мне ваших акварельных котиков! Особенно последний был прекрасен. Он пушист до чрезвычайности, не правда ли?

    Лидинька действительно везде ходила с альбомиком и рисовала котов, кошечек и котят. Не брезговала она также пейзажами и модными в ту пору силуэтами. (В советские времена даже удалось издать небольшую, но глянцевую книжечку с этими рисунками, где во вступительной статье профессор-пушкинист В.Жужелицын пытался привязать Лидинькино творчество к декабризму. Мадемуазель Конской невероятно повезло - её троюродный дядя имел с Луниным и Рылеевым общую любовницу)...

    На следующее утро Николай Павлович подстерёг трепещущую фрейлину в анфиладе.
    -Я приглашаю вас порисовать вместе! Я сам, хоть и профан в живописи, но, будучи ребёнком, подавал большие надежды! Я покажу вам такие виды, которых вы ещё не видели и тем более - не рисовали! Во всяком случае, я надеюсь, что сие зрелище будет вам внове... Лидинька, которая была без ума от душки-императора, от его великолепного торса и чувственного рта, не стала противиться зову сердца и тем же вечером послушно побежала в указанное ей место... Вернулась она только под утро с личиком заплаканным, но сияющим... В её глазах светилось тайное торжество, которым не принято хвалиться, но которое невозможно скрывать. Вероятно, именно таким бывало выражение лица штандартенфюрера Штирлица, когда он получал из Центра сообщение о присвоении ему новой Звезды Героя...

    Read more...Collapse )
  • Граф Ферапонт Замкадский не принадлежал к лучшим людям своей эпохи - он не воевал на Кавказе, не переписывался с Пушкиным и никогда не интересовался магнетизмом, гальванизмом и химией каучуков, полагая, что естественные науки по сути вредны и аморальны. Собственно, он даже нигде не служил, считая для себя нормальным жить на подачки многочисленных родственников. Замкадский любил появляться в старинных имениях своих тётушек и дядьев спозаранку или поздно вечером - как бы вдруг, безо всякого приглашения. Расчёт был верен - с утра люди соображают слабо и тщатся поскорее решить возникнувшее дело с тем, чтобы снова забраться под уютные одеяльца. Поздно же вечером, разомлев от ромашковых настоев, липового мёду и разговоров о старине, добрые хозяева тоже не в состоянии указать незванному гостю на дверь.

    И каждый раз повторялась одна и та же история - обосновавшись и слегка отъевшись, Ферапонт Нафанаилович начинал ощущать себя полноценным хозяином положения - он уже безо всякого стеснения покрикивал на сельских старост, поплёвывал, куда ни попадя и брал за столом самые жирные куски. "Кушайте, батенька, - приговаривали сочные провинциальные кумушки, глядя, как их свет-Ферапонтушко уписывает за обе щёки, - Баранинка-то у нас прелесть, как нажориста! А медок-то - им хоть богов олимпийских корми, всё лучше тамошнего нектара!" Поевши, Замкадский принимался говорить об общественных нравах, кои по его мнению были настолько испорчены, что уже не подлежали исправлению. Понятие "нравственность" Ферапонт трактовал как-то очень узко и даже убого, бичуя модные фасоны и дамское кокетство, балы и в особенности - маскарады, считая их "гнездовищем смертных грехов". Замкадский, несмотря на солидные лета - ему было уж под сорок - никогда не был женат и вообще - чурался женского пола. Он опасался всех этих рук, обтянутых перчатками, пышных плеч с волнующими блондами и в особенности - ножек. Девичьи ступни в атласных башмачках - вот, что было самым страшным и самым заманчивым! Всё это следовало неистово порицать и ненавидеть.

    "Да-с, греховодницы парижские нам моды указуют, а мы тщимся угождать оным бесовским наваждениям!" - восклицал граф, глядя, как его кузина Оленька с помощью сенной девки сооружает причудливую куафюру "а-ля шинуа". Оленька, та, понятное дело, - в плач бросалась, ленты и розаны из буклей выдирала, в мезонине запиралась на целых три дни... А Ферапонтушка злорадственно потирал пухловатые, вечно потные ладошки: "Ага! Проняло страхом сию отравленную зельями адскими! А не умащивай себя благовоньями бусурманскими вдругорядь! Не показывай ножку гусарам злонамеренным!"
    Тактичные, а точнее сказать - добродушные дядья попервоначалу сие охотно прощали и даже восклицали: "Вот это штиль, вот это словеса!", но после того, как Замкадский принимался откровенно хамить, называя их самих "бесполезными тлями", а их жён - "нечестивыми фуриями", ни о каком дальнейшем проживании в "этом вертепе грехов и скверны", ни могло быть и речи - высоконравственного Ферапонта Нафанаиловича попросту выкидывали за дверь. Тогда он переезжал в соседнюю губернию - к другим своим родственникам - и всё повторялось сызнова.

    Этаким макаром дражайший граф прожил года четыре, пока, наконец, не получил обнадёживающее письмо из самого Петербурга. Писала его тётушка - княжна Анастасия Кулебядская, фрейлина двора. Она сообщала, что выходит замуж за своего давнего воздыхателя - Петра Акакиевича Баркова. Письмо сие Замкадский прочёл, сидя в беседке за утренним чаем. Настроение у него было прескверное и не зря... Проживая в имении своей троюродной бабки - Марфы Даниловны Толковищевой, Ферапонт познакомился с некоей девицей Гнидской - юной и до невероятья стройной красавицей, презиравшей светские моды и лощёных вертопрахов. Жизнь приобретала величайший смысл! Милая романтическая барышня с пепельными локонами и тонким, идеальной правильности личиком, никуда не выезжала и даже не присутствовала на ежегодных балах у предводителя. "Вот он, идеал недостижимый!" - подумал, помнится, Ферапонт Нафанаилович, с трепетом целуя узкую ручку мадемуазель Гнидской.

    Девушка, говорившая цитатами из сентиментальных пьес и носившая неброские, скромные платьица, без колебаний приняла ухаживания графа. Ей тоже нравилось в нём всё - и выспренность слов, и старомодные фраки, и даже уютное брюшко, мерно колыхавшееся в такт любому телодвижению. Родители Гнидской были вне себя от счастия, когда Ферапонт испросил разрешения бывать у них. "Ах, нам совершенно всё равно, есть у вас состояние или нет! Главное, чтобы человек был хороший! - безо всяких обиняков, помнится, заявила потенциальная тёща. - А уж кое-какой капиталец и у нас имеется!" Замкадский красиво ухаживал. О, нет, он не дарил своей Психее жемчужных фероньерок и галльских лакомств из новомодной кондитерской - всё это было слишком пошло и скверно. Такая девушка была достойна большего! Он писал ей многословные вирши и пел под расстроенную гитару долгие, собственного сочинения, романсы. Дело шло к свадьбе...как вдруг выяснилось, что юная невеста ещё до знакомства с Замкадским была в амурной связи с заезжим ротмистром Нужниковым и ей срочно понадобился хоть какой-нибудь супруг.

    Сроки неумолимо поджимали - юная скромница уж начала недвусмысленно полнеть и только целомудренный граф полагал, что сие - от булочек. Всё открылось самым банальным образом - бабка Матрёна Даниловна, узнав о чудовищном решении своего Ферапонтушки жениться на Гнидской, уронила лорнет прямо в бланманже и расхохоталась тем заливистым смехом, который могли себе позволить исключительно гранд-дамы екатерининского века...После этого Ферапонт написал порушенной девице гневное письмо на десяти страницах, которое та, в прочем, так и не прочитала... "Всё тлен и скорбь! Всё мерзостию пропитано!" - рыдал безутешный Замкадский, не в силах сдерживать горячие, злые слёзы... Поэтому весточка от княжны Стасси была получена, как нельзя вовремя - можно было начать новую, светлую жизнь в московском доме тёткиного мужа...
  • …Старинная, хлебосольная Москва… Иррациональные закоулки, странные пересечения улиц, лабазы, колокольни, купеческие сады за высокими заборами… Дом Ржевских на Криво-Басманной улице мало чем отличался от остальных особняков екатерининской закваски – всё те же колонны, портик, непременный герб с цифирями «1770» и прочей псевдоклассической лепниной в залах да спаленках. Уцелев в пожарище 1812 года, этот дом едва не пострадал в гораздо более мирные, можно сказать, созидательные времена. Но обо всём по порядку…



    В первые годы советской власти особняк оккупировали революционные матросы и не менее революционные рабочие с Трёхгорной мануфактуры – бывал тут и вездесущий дедушка Ленин, а, если судить по мемориальной доске, даже пил архи-горячий чай с Феликсом Эдмундовичем. (Правда, если верить популярнейшим на Западе воспоминаниям эсерки-эмигрантки Леокадии Поплезир, Владимир Ильич пил чай вовсе не с Дзержинским, а реквизированным вишнёвым вареньем, после чего заперся на мансарде с Инессой Арманд). В имперскую эпоху особняк отдали пионерам – барские колонны неплохо вписались в обновлённый пролетарский быт с его версальским шиком стадионов и античной прелестью мраморных колхозников. Дворец Юных Пролетариев счастливо просуществовал до 1993 года, после чего детей оттуда выгнали и устроили некое АОЗТ «Авгий», занимавшееся благоустройством офисных помещений и сверхмодным дизайном новорусских квартир.

    Потом, когда «Авгиева» владельца не то кокнули, не то выкрали, дом Ржевских заняли cразу четыре конторы, из которых три занимались консалтингом, а четвёртая – перепродажей перепроданного. Потом, когда и эти фирмочки разорились, туда въехали ещё какие-то, не менее диковинные, ЗАО и АО. Так продолжалось примерно до 2010 года, когда московский мэр не надумал вообще снести особняк и понастроить на этом месте шикарный бизнес-центр премиум-класса с небоскрёбами из бледно-голубого стекла, подземным шопинг-сити и аквапарком на высоте 100 метров.


  • На открытии Дома Юного Пролетария откуда ни возьмись посыпались скабрезные картинки из забытой библиотеки поручика Ржевского...Фотограф запечатлел лица пионеров в этот момент.

    Но не тут-то было, потому что на защиту памятника русской старины вышел сам Витя Сараев – знаменитый московский краевед и покоритель всех дамских сердец от 15 до 98 лет. Сараев сделался знаменитым после того, как лично откопал супер-секретную трассу, носящую условно-кодовое название «Метро-3» и вырытую по приказу Берии в 1939-1948 годах. Говорили также, что оттуда можно попасть прямиком на Байконур, в Арзамас-16 и даже в параллельную реальность. Там оказалось много чего занимательного – и дворцово-барочные станции, и бюсты Сталина, отлитые чуть ли не из золота, и даже точная копия ВДНХ на глубине 700 метров… Так вот, один из входов в Метро-3 нашёлся именно в подвале бывшего дома Ржевских... Обычная железная дверь вела в мраморный вестибюль с колоннами, откуда можно было проникнуть на сумасшедшей красоты станцию «Коминтерновская»… В мэрии не знали, что делать, но, в конечно итоге, было решено окончательно завалить Метро-3 и, тем самым, истребить всю память об этом грандиозно-скандальном сооружении.

    Более того, сам особняк таил в себе много интересного для пытливых краеведов – оказалось, что екатерининско-классическая оболочка – всего лишь фасад, и до этого там были типичные боярские палаты XVII века. Обнаружилось это случайно – перед демонтажем туда милостиво запустили археологов и Витю Сараева лично, чтобы они напоследок покопались в культурных слоях. Результат превзошёл все ожидания, и археологи забили тревогу. «Посмотрите, какое узорочье! Дурачьё, вы, что не видите????» - орал Витя Сараев, пока его ласково утрамбовывали в милицейскую «скотовозку». Правда, под утро его всё-таки отпустили, размякнув от Витиных рассказов о нарышкинском барокко (под портвешок и водочку).

    И тогда Сараев решил забаррикадироваться в опустевшем доме Ржевских и никого туда не пускать. «Они не посмеют сносить памятник вместе с живым человеком, тем более со мной!» - сказал он и вслед за ним потянулись девицы и тётки… Приезжавших на переговоры мэрских чинуш Сараев закидывал пустыми бутылками из-под портвейна. Было решено вызвать группу ОМОНа с целью захвата помещения, но ОМОНовцы отказались участвовать. Противостояние тянулось что-то около месяца, после чего мэра сняли, а особняк отдали под контору Архнадзора, что и было весело отмечено Витей Сараевым и его соучастницами...

  • Историческая справка. Кстати, Витя Сараев был внуком известного московского конструктивиста – Ивана Полыхаева, который был любимым учеником братьев Весниных и родоначальником славной идеи околопланетных городов. Согласно градостроительной концепции Полыхаева, жилую и промышленную зону следовало выносить в некое стационарное кольцо, опоясывающее Землю, подобно кольцам Сатурна. Всё назвалось красиво и зовущее – Пролетарский Сатурналий. Тогда как саму планету – матушку-Землю - надлежало оставить в покое и использовать исключительно, как место для отдыха и творческого созидания. Эту смелую мысль, которой рукоплескали все вожди тогдашнего ВХУТЕМАСа, разбил и развеял ретроград старорежимной школы – профессор Жабий-Жабский, кстати, прозванный в последующие сталинские времена Красным Палладио (а когда впал в маразм, то и Красным Пиранези).

    Он усмехнулся в пушистую бородку и спросил: «А куда вы, милостивые государи, станете девать дерьмо-с?» После этого Полыхаев обиделся и даже запил, что, собственно, совпало с крушением общей идеи конструктивизма и началом форсирования ампирно-барочных традиций в их социалистическом воплощении… Пил, правда, он не так долго, как об этом потом писали его многочисленные биографы, ибо уже через три дня Полыхаев решил посвятить себя защите древних памятников культуры, чем, собственно, и прославился. Таким образом, Витя Сараев всю жизнь имел перед глазами образец для подражания…
  • …После той злополучной свадьбы прошло что-то около недели. Бомонд судачил и шептался, но все остались довольны и обильным угощением, и фейерверком, и даже теми цыганами, которых в тайне от Зиночки пригласил Пётр Акакиевич. Правда, цыгане увели из конюшен часть лошадей, принадлежавших, в частности княгине Барятинской, а также сняли все двери из павильона «Армида», но даже и это не могло омрачить волнующих воспоминаний! Молодые были счастливы – папенька по-прежнему облагораживал жирных кухарок и горничных, а княжна Стасси получала свой законный поцелуй в лобик, чем и была удовлетворена совершенно. И только государь пребывал в мрачном настроении – его смущало бестолковое, глупое приключение, случившееся с ним так некстати! С этого дня он пообещал себе уж более не смотреть в сторону Алины и даже шепнул Бенкендорфу, чтобы тот принудил Рукосуева жениться на княгине.

    Зина никого не принимала - она бегала по парку, стеная и оплакивая статуи, пруды и боскеты. «Всё, всё, что нажито непосильным трудом! Минерва работы самого Дзурабо Дзеретелли – три штуки!!!» - орала она и принималась рыдать в душистую, брокадовую жилетку Трабблмена. Потом её несло в другое русло – она принималась обличать царизм: «Как он мог вообще?! У него же, в конце-то концов, инженерное образование! Почему он думает другим местом?!» Она хотела сжечь всю обстановку из многострадальной спальни, но её остановил практичный британец: «Зачем? Вы же сможете это сдавать за деньги!» Трабблмен уже неплохо знал склонности своей подруги, поэтому решил действовать решительно.


  • Оно самое - справа. Первый (тайный) вариант семейного портрета супругов Эндрюс.

    -Я вот, что понял – те бриллианты…не вполне бриллианты даже…, у них некоторым образом, внеземное, инопланетное происхождение. Англичанин говорил это, сидя за шикарным туалетным столиком и занимаясь полировкой ногтей, и без того, впрочем, совершенных. Зина оживилась – поломанные беседки и заляпанные статуи как-то сразу отошли на второй план. Оставалась сердечная заноза – царский блуд, но и эта боль заметно утихла при заветном слове «инопланетное».

    -Да, я сопоставил некоторые факты и сделал вывод, - Трабблмен перевёл взгляд на мокрое от дождя окно, - Видите ли, в прошлом веке наши спецслужбы входили в контакт с пришельцами, но эти материалы были засекречены, а во время войны – утрачены. Полагаю, что сейчас идёт жестокая межгалактическая война и в ней участвуют высокоразвитые системы, для коих Земля – это отсталое болото с похотливыми царями и алчными фининспекторами.
    Зина судорожно сглотнула и замерла.
    -Неужели, тарелочки?
    -И они тоже! – Трабблмен встал и прошёлся по комнате, с удовольствием наблюдая, как Зиночка теребит края своей кружевной косыночки-фишю. – Так вот, бриллианты – будем называть их именно так для краткости – вероятнее всего, содержат закодированные послания или таят в себе ещё какие-нибудь сверх-возможности. Их кинули на захолустную Землю, чтобы…никто не нашёл. Наша задача – взять их и сохранить. Возможно, нас даже наградят. Посмертно.
    -Это мне подходит, - деловито сказала Зина и встала с кресел. Трабблмен отметил про себя, что зелёный, глубокий бархат невероятно красит рыжих девушек.

    -Как вы понимаете, в тех стульях, которые притащил мне злосчастный актёр Трепетюев, никаких бриллиантов не оказалось. Скорее всего, придётся ехать в Москву.
    -В Москве много хороших людей и все мои знакомые! – с готовностью отозвалась Зина. – Благо, у меня в Первопрестольной есть важное дело, можно сказать деликатное… Племянник нашей Стасси, граф Замкадский, оккупировал наш московский дом и… На том лишь основании, что его тётка вышла замуж за моего отца. Нет, на что это похоже, а? Неудивительно, что нас считают захолустьем Галактики. Разве в районе Проксима Центавры такое возможно? Там же – цивилизация, отношения… Телеграф в каждом нужнике, веломашины с крыльями.

    Зина принялась ожесточённо рыться в шкатулке с перепиской.
    -Вот! Управляющий пишет, что сиятельный Ферапонт Нафанаилыч за неделю своего незаконного проживания в нашем доме наводнил жилплощадь приживалками, выгнал на улицу невенчанную, но беременную девку и рыскал по всему дому в поисках скабрезной литературы – на предмет её сожжения во дворе дома. Я просто обязана его оттуда выгнать! А девка-то беременна от почтенного батеньки моего, разве можно было выгонять?
    -Нельзя, потому что человек человеку – друг, товарищ и корм. Так говорил мой шеф в разведшколе, в своё время работавший в людоедском племени на островах Банановой Смерти… Ферапонт Замкадский, говорите? Знаменитая фамилия – в столице я знаю, по крайней мере, четверых.
    -Да. Их много. Понаехали из своего Замкадья. Клевать там нечего, вот они и прилетели!
  • Уряяяяя!

    Советские исследователи долгое время недоумевали, что же произошло дальше – они даже устроили научный диспут по этому вопросу в августе 1936 года, однако, им всё время мешал доносившийся из соседних окон квикстеп «О, Джоэнна!» и дискуссию пришлось свернуть. Все пятеро пушкинистов побежали на танцульки в местный ДК имени Пролеткульта (похожий, кстати, на Малый Трианон), и к вопросу о зиночкином томагавке они вернулись только в канун очередной пушкинской даты. Одни, следуя некоторым малоизвестным записям, сделанным со слов Смирновой-Россет, были уверены, что Зина просто отвлекала общественность от свидания Гончаровой с Дантесом. Другие полагали, что Рукосуев был агентом Дубельта и почему-то Булгарина. Как вы уже, наверное, догадались, всё разрешилось только в постсоветскую эпоху, когда начал выходить журнал «Пушкинизм и нанотехнологии». Так, в 2001 году к вящей радости пушкинистов появилась статья, где чётко была озвучена причина всей этой беготни с топориком.



    Она оказалась полностью основана на мемуарных записях сэра Траббмена, которые завсегда имели большой успех в Североамериканских штатах и даже выдержали не одно переиздание. В частности, их не единожды перечитывал 40-й президент США Рональд Рейган, а знаменитый актёр Джонни Депп как-то раз признался, что роль Трабблмена могла бы украсить его и без того роскошную фильмографию...Итак, Черри Трабблмен, который во время эпохального торжества медитировал с удочкой на Дальних Прудах и наблюдал перипетии свадебных приключений, не преминул оставить нам свои мемуарные записи, кои были составлены, спустя 30 лет после описываемых событий.

    (К тому времени наш англичанин обосновался в некоем буйном американском захолустье, где ему пришлось одновременно исполнять роли шерифа, судьи, местного летописца и школьного учителя. Врать ему было ни к чему, поэтому мы спокойно можем довериться доброму лорду, прожившему, как известно, красивую и полную ярких приключений жизнь. К тому же, большинство всех этих записок были сделаны в минуты отдыха – между перестрелками и поножовщинами).

    Как оказалось, топориком Зиночка подгоняла упиравшегося и капризничавшего Рукосуева, который, узнав, что ему предстоит, наотрез оказался влезать по водосточной трубе в ту самую спальню.
    -Вы понимаете, что там царь, честь которого вы обязаны спасти? - трагически заламывая брови, прошептала Зина. Топорик в её тощей руке выглядел вполне убедительно и веско. Вдали грохотал фейерверк, неподалёку - в листве - копошился юный граф Лёвушка Т., повторно сбежавший от своего несчастного гувернёра.

    В этот момент из окна спальни пышно свесилась Алина - её груди и локоны произвели на Рукосуева куда, как более выгодное впечатление, чем Зинин топорик, и он на мгновение заколебался.
    -Сюда, сюда! – зашептала она, призывно протягивая к Ардалиону полные руки. – Вы обязаны спасти нашу честь! У нас так мало времени!
    -Лезь, тунеядец! – устало пригрозила Зина. У неё уже не было никаких сил.
    …Всё разрешилось вполне благополучно – Рукосуев занял место рядом с Алиной, а Зина, причитая, кинулась в ноги к императрице с воплями: «Не виноватая я, они сами пришли!» Никакого скандала, на который так рассчитывала Смирнова-Россет, не получилось – у обоих фигурантов комедии была более чем дурная репутация. Более всех Зину поразил император – он холодно посмотрел на неё, на Алину, потом на всех присутствовавших, и, произнеся: «Совсем уже распустились!» вышел вон.

    На Зину было страшно смотреть – она, ни с кем не говоря, вышла в сад и до ухода гостей, горько плакала в беседке. Когда, наконец-то всё стихло, к ней вошёл Трабблмен – с ведёрком и удочкой.
    -По кому траур? – издевательски спросил он, ставя ведёрко прямо на столик.
    -Пойдите прочь! – возопила Зина и снова завыла. – Они! Они! Моя парадная спальня! А они там занимались этой мерзостью…! А ещё называется – царь! А ещё корону надел, да?! Какая гадость! Мои вуалехвосты! Они погибли! И это называется наследник престола – он передавил своими погаными ножищами всю попу-попу-популяцию!
    -Ну, положим, не всю, - застенчиво молвил англичанин.
    -Как? – встрепенулась Ржевская.
    -Так. Я откачал одного,…одну. Вот она, вуалехвост-ка. С икрой. Она нам ещё намечет целый коллектив. – И вообще, хватит ронять сопли. Лучше выходите за меня замуж.
    …В ведре, блестя на утреннем солнце плавничками, плавала снулая, но вполне живая рыба.
    -А чего это вы тут делаете, а? – Зина и Трабблмен вздрогнули. На пороге беседки стоял перемазанный тиной, сажей и навозом Лёвушка Т.
    …Увлекшись склоками неистовых советских пушкинистов, мы как-то безответственно бросили наших героев. Между тем, события разворачивались самым курьёзным и даже скандальным образом! Если вы помните, Зина ринулась вызволять Рукосуева с такой поспешностью, что, вероятно, могла бы выиграть кубок мира и даже – «…догнать и перегнать Америку», если бы перед ней кто-нибудь поставил такие задачи. Удачно миновав французистый Сад Лавальер с его версальской правильностью крон и пахучими клумбами, Ржевская столкнулась на тёмной дорожке со Смирновой-Россет, которая неслышно - как ниндзя - выползла откуда-то из-за боскетов. Дамы некоторое время пристыжено улыбались друг другу, потирая ушибленные лбы. Первой нарушила тягостное молчание Зиночка.



    -Не правда ли, сегодня погодка шепчет? – срывающимся голосом произнесла она, пряча за спину реквизированный томагавк. – А ещё врут, что грядёт глобальное потепление! Займи и выпей – вот наш девиз! Вы не находите?
    Смирнова-Россет, которая полчаса недвижно лежала в засаде и подслушивала стенания цесаревича в одном из павильончиков, действительно сильно замёрзла, поэтому не была склонна говорить о погоде. Зато она успела заметить в руках своей заклятой подруги какой-то странный предметец.
    -А…Что это у вас…там?
    -Где?
    -За спинкой? А?
    -Это? – Зина изысканно крутанула томагавк, точно это был парижский веер. – Это так…Обронил кто-то. Не вы? Кстати, сейчас там намечается большая склока!
    -Где?! – неприлично оживилась Смирнова, поведя носом в сторону продолжавшегося фейерверка.

    -Да не там! В Большом Дворце! Видите ли…, - Зиночка потупила взор с непривычной, а потому - фальшивой стыдливостью, - Там некий военный заперся с одною дамой в моей опочивальне… Представляете? Бегите же скорее туда – вы должны зафиксировать это первая. Но…! – Зина резко рванула приятельницу за пышный рукав, - не так быстро. Бегите туда постепенно, частями. Иначе все скажут, что это вы были сводницей.
    -Там Гончарова, да? – плотоядно оскалилась Смирнова. – С Дантесом, да?
    -О, может быть! – Зина изобразила на лице интригу и повышенный интерес, хотя больше всего на свете ей хотелось вмазать своей гостье хорошего пинка.

    Убедившись, что Александра Осиповна зашуршала в сторону Большого Дворца, Зина понеслась дальше – по тёмным и мокрым от ночной росы газонам, перебегая из французского сада – в сад английский, с его гротами, буйной листвой и модными руинами. Возле одного из гротов Зина увидела юного графа Лёвушку Т. – он прятался от своего гувернёра, который всё ещё искал питомца, заглядывая в самые потайные уголки. Левушка что-то гневливо декламировал и грозил кулаком в сторону несуществующего противника. «Этого ещё не хватало!» - плюнула Зина и, вспугнув Левушку, вышла на финишную прямую. Она слышала, как верещал пойманный графёнок и причитал несчастный французский учитель, за каким-то лядом приехавший в эту иррационально-творческую и неуютную империю.

    …Картина, которую застала Ржевская на месте рукосуевского заточения, была до такой степени идиллической, что вдова даже была готова расхохотаться, но предаваться веселию было некогда. Царевна стояла на цыпочках, вздыхала и произносила салонно-томные банальности, а Рукосуев ей отвечал застенчивым мычанием.
    -Ах! Ардалион, вы прошлый раз написали, что влюблённая сильфида должна вся отдаться своему Адонису! – простонала Мари, вся припадая к заветной дверце.
    (Эту ахинею лейб-гвардеец выудил в своё время из какого-то пошлейшего романа, завалявшегося под диваном у знакомой модистки).
    -Машенька! Прелесть! – мяукнул Рукосуев, пытаясь поцеловать её через узкое окошечко.
    -Ах! А есть ли к тому возможность прямо теперь? И что сие значит в натуральном выражении?..
    -…Теоретически всё возможно, ваше высочество! Он вам потом как-нибудь всё это изобразит! – чья-то холодная и тяжёлая рука легла на обнажённое плечико Мари и девушка едва не лишилась чувств. Перед ней стояла Ржевская с экзотичным топориком и не по-доброму смотрела в глаза.

    -А вот и моя валькирия прилетела с Вальхаллы – выручать своего светлого Бальдра! – радостно заколотился Ардалион, призывно дёргая дверную ручку. – А то со мной тут Рагнарёк от холода мог приключиться!
    -Начитался, изверг? – обиделась Зина, и, не обращая никакого внимания на порочную цесаревну, двинулась отпирать замки. - Нет, сейчас мы пойдём выручать другого Бальдра, попавшего по вине своего внутреннего Локи в опасную историю!
    Мари пристыжено молчала и теребила газовый шарфик. В дворцовом этикете ничего не было сказано о том, как надо поступать в подобных случаях, поэтому дщерь царёва стояла, как изваяние, опустив свою красиво причёсанную голову. Уши её неистово полыхали. Носик по-кроличьи вздрагивал. Девушке было мучительно стыдно перед лютой и беспощадной валькирией Зиной. Мари очнулась только в тот момент, когда вдруг увидела своего Бальдра-Адониса босым и в полурастёгнутом мешковатом шлафроке с чужого плеча.

    -Простите, Машечка, я тут некстати и безо всякого террористического умысла! – вскричал Рукосуев, увлекаемый Зиной куда-то в темноту боскетов.
    -Ого-го! – хихикнула Мари и вприпрыжку побежала вслед за ними. Жить становилось всё интереснее!
  • …Говорили, что в день женитьбы Ржевского на выпускнице-отличнице Зиночке Барковой, мать Алины буквально слегла с жесточайшим нравственно-физиологическим кризом. Она долго вопила и патетично жгла письма, начинавшиеся словами: «Шлю фронтовую весточку моей любезной партизаночке!» Уже в 1975 году известный пушкинист (и диссидент) Василий Пойло-Сибиряк попытался восстановить тексты Ржевского на базе имевшихся в архивах писем княгини Кобылинской, но тщетно – непревзойдённый стиль поручика так и не поддался восстановлению. Дражайшую Пульхерию Даниловну удручал ещё и тот факт, что её выпестованная девочка – общепризнанная красавица Алина - столь позорно провалила своё вхождение в петербургский бомонд.



    Сбежав с ничтожнейшим корнетом Почечуевым в последний год обучения, княжья дочь так быстро отдалась ему, что обескураженный корнет предпочёл удрать на Кавказ и там погибнуть от рук местных «моджахедов», но ни за что не жениться на девушке, путающей высокую поэтическую страсть с банальным совокуплением. Отец тоже был в шоке – он размахивал клюкой и тряс многочисленными орденами: «За что я боролся? За что я мёрз в окопах и на передовой?! Мы-то за них – сволочей - кровь проливали, а они…!»

    Далее шёл стандартный ряд упрёков и сентенций, которые мало изменились со времён раннего палеолита. Алину тут же хотели выдать замуж в глухую провинцию – в Каргополь, уже шли переговоры с неким помещиком Филейновым (дремучим чёртом, поклонявшемся Яриле и Макоши), но Судьба оказалась благосклонна к обворожительной княжне. Спустя год её «подобрал» молодой, но перспективный и привлекательный чиновник Аристарх Колбасьев – его пленила высокая, пышная грудь и порядочное приданое, кое давали за недоучившейся смолянкой. Их быстро и сумбурно окрутили в имении Кобылинских, а Пульхерия Даниловна опять слегла с гипертоническим кризом…

    Этот брак оказался непрочен – молодая жена до неприличия быстро обзавелась поклонниками из числа гусар и кавалергардов, часто толкавшихся в доме Колбасьева на Почтовой улице. Чиновник столь трепетно переживал последствия этой малоприятной популярности, что, в конце концов, избил Алину до полусмерти. После этого в дело вмешался сам граф Бенкендорф, у которого были свои виды на очередную Клеопатру Севера. Обследовав её физические параметры и прочие тактико-технические характеристики, глава III Отделения без обиняков предложил Алине поработать на Фатерлянд в обмен на быстрый и неунизительный развод. Княжеская дочь, также высоко оценившая мужские качества Бенкендорфа, тут же согласилась и уже через неделю Колбасьев был сослан в провинциально-медвежий городок Забалуев – в секретари к тамошнему городскому голове.



    И прекрасная Алина воспряла духом, в кратчайшие сроки переделав пустующий мужнин кабинетец в ещё одну спальню. Примерно раз в две недели красотка писала небольшой отчёт о настроениях в лейб-гвардии, сам же Александр Христофорович частенько попивал чаёк в том самом бывшем кабинетце. Что касается Зиночки, превратившейся к тому времени из плоскогрудой дурнушки-отличницы в высокомерную держательницу салона, то она с удовольствием принимала у себя Алину и даже давала ей взаймы значительные суммы денег. И, разумеется, помогала ей в написании отчётов, в которые и добавляла свои взвешенные мысли. Не отставал в благодеяниях и Ржевский, посылая Алине почему-то…английских заводных кукол и внушительные кульки с конфетами… Между ними были какие-то неведомые, но весьма трогательные отношения, которые также оказались под пристальным вниманием советских пушкиноведов.

    Так, в 1969 году молоденькая пушкинистка Инга Супонева выкупила у эмигрантки Лидии Ксаверьевны Проглотовой (родственницы Ржевских по материнской линии) письма поручика к своему кузену – Михайле Проглотову. Строчка: «Моя любезная госпожа К****ская родила чудесную дочь, которая теперь – весь мой смысл жизни» произвела на завистливых пушкинистов колоссальное впечатление. Сидя в прокуренной коммуналке искусствоведа Дряннского, коллеги по цеху злопыхали на тему: «Ну, почему такая ценная информация досталась какой-то пигалице, а не нам, мастодонтам и патриархам?!» Они успокоились только тогда, когда скандальная статья «Побочная дочь Ржевского – агент Бенкендорфа» была запрещена лично Фурцевой и авторшу уволили из «Советского копателя» (самого авторитетного издания, касавшегося археологии и архивного дела). Бывшие хулители тут же принялись массово жалеть Супоневу – они даже предложили ей напечатать в подпольном самыздате её эротическую повесть «Азъ есмъ херъ» про гарем Иоанна Грозного. Но Инга обиженно скуксилась и подала заявление на выезд в Израиль, хотя все её предки до седьмого колена были рязанскими пахарями с характерной «косой саженью» в плечах…

    …Зиночка, разумеется, очень быстро просекла, что за отношения установлены между её пожилым супругом и очаровательной Алиной, но клятвенно пообещала молчать, ибо очень ценила добрые чувства отцов к своим, пусть и не вполне законным, детям. Она про себя называла Алину своей полупадчерицей и старалась всячески облегчить её жизнь. Сама же Клеопатра Севера ничего этого не знала, поэтому совершенно искренне полагала, что Зине попросту больше не с кем дружить: все остальные бабы - унылые дуры, ведь правда?
  • …Советские пушкинисты очень долго расходились во мнениях относительно того, когда же именно началась крепкая и беззаветная дружба Зины Барковой с Алиной Кобылинской. Так, в брошюре 1923 года «Под пятóю царской длани» автора Эммануила Существянского, расстрелянного, кстати, в 1938 году за пропитие партбилета, было сказано, что конфликтовавшие отроковицы подружились после того, как на Зину положил глаз большой друг семьи Кобылинских – поручик (а на тот момент – уже генерал) Ржевский. Так, автор приводил даже выдержки из писем Алининой матери – к генералу, который, как известно, сделал очень много для партизанского движения в целом и для Пульхерии Даниловны Кобылинской – в частности.



    «Любезный друг мой, - писала бывшая партизанка, имевшая, между прочим, 2000 душ в Саратовской губернии и ещё кое-какие капиталы, старательно неучтённые избирательной советской пушкинистикой. – Неужели вы, тонкий знаток женских прелестей, пали так низко, что польстились на Зиночку Б., самое рыжее и самое злоязычное создание на планете? Я понимаю, в ваши лета уж хочется тёплого одеяльца под воркование остроумной молодушки, но в Москве вы могли бы сделать гораздо более удачную партию. Или Вам непременно нужна дева из рода Барковых, дабы пополнить Вашу коллекцию разнокалиберных скабрезностей? Моя дочь тоже в восторге от этой Барковой – нашей Алине льстит то внимание, кое оказываете её соученице Вы, мой незабвенный друг и соратник!» Разумеется, про скабрезности было вымарано цензурой, потому что герой войны 1812 года, имевший возвышенные связи с жёнами декабристов, не мог быть коллекционером порнографии. Однако, ложная версия о том, что девушки сдружились именно после того, как Ржевский стал оказывать Зине знаки внимания, оказалась опровергнута лишь в 2005 году.



    Так, в десятом номере журнала «Пушкинизм и нанотехнологии» была напечатана разоблачительная и более того - десятистраничная статья калифорнийского пушкиниста Фореста Филда (или Филда Фореста, хрен его знает). Заокеанец сноровисто и нагло оспорил мнение уважаемого русского учёного, назвав его «красным подтасовщиком» и «сталинским проходимцем». И, как выяснилось, не зря. Потому что спектральный анализ протонов цезия показал, что первый дружественный контакт Зины с Алиной состоялся, как раз, сразу после эпохальной драки в дортуаре 22 января 1827 года. Девочек сурово наказали – одну за патологическую жадность и утаивание бублика от сотоварищей, другую - за очередную потасовку с применением дверцы от прикроватной тумбочки. Бублик торжественно отнесли на блюдце к мадам-наставнице, и она его публично раскрошила голубям, сопровождая это крошение назидательным спичем. Виновниц же закрыли в нетопленном помещении и пообещали снизить общую оценку…по математике, что для Зины было совершенно невыносимым актом!



    …Запертые в холодном классе и оставленные без обеда, девочки от скуки разговорились. Разговор их мог бы послужить основой для модернистской пьесы, где герои произносят реплики, не слушая друг друга. С тех пор они так и разговаривали – Алина о мужиках, Зина – о космосе и веломашинах. Спорить и ругаться было не о чем – каждая говорила о своём. Для начала они открыли друг другу свои самые заветные тайны. Алина, пунцовея от восторга, поведала, какие чудесности происходят между мужчиной и женщиной, когда они молоды, раздеты и любят друг друга. В ответ на это Зина, которая постоянно видела в разорённом отцовском имении полуодетых, пьяных модисток, устало отмахнулась и, тем самым, низвела Алинину тайну до положения унылой банальности. Зато она с превеликою охотой рассказала, как прошлой ночью они с мадемуазель Голицыной и мадемуазель Нарышкиной вызывали дух самого графа де Сен-Жермена.
    -И что же он вам сказал? – ахнула Алина, испытывая жестокие муки голода, ибо об эту пору, как раз, начался обед и по всему громадному зданию распространялся обворожительный запах горохового супа с рулькой...
    -Ерунду какую-то сказал – что американцы первыми высадятся на Луне!


    …У Зины с Алиной, действительно общего было маловато. На первый взгляд. Так, их парадоксальная и не находящая никаких логических объяснений дружба, удивляла не одно поколение советских пушкинистов, огульно относивших обеих дам к «музам поэта». Ибо как заявил на одной из диссидентских кухонь пушкиновед Плюхошвили-Дальский: «Чтобы протолкнуть самую скользкую тему, достаточно указать, что она каким-то образом касалась Пушкина, Ленина или хотя бы Ломоносова-Лавуазье». Тогда, помнится, ему согласно покивали, налили разбавленного мед. спирта в антикварный бокал с гравированным профилем Отеро и, как водится, настучали в «органы». Но, по счастию, тогда уже стояла блаженная пора пятизвёздочного генсека, и дело было закрыто, не успев начаться… (Но оскорблённый Плюхошвили-Дальский после этого покинул недружный, завистливый стан пушкинистов и принялся осваивать Лениниану, благо, ему удалось отыскать никем не возделываемую тему – «Ленин и пчеловодство»).

    Примерно в те же годы был выпущен сборник статей «Ужель та самая…?» о женщинах, с которыми спал, ел или хотя бы ругался Александр Сергеевич. Вошло туда и обширное эссе некоего Газона Пупавяна о княгине Кобылинской. К сожалению, цензурой были вымараны все двусмысленности, скабрёзности и прочие альковные перчинки, которыми щедро снабдил повествование несдержанный горский эссеист. Таким образом, единственная более-менее полная биография этой «Клеопатры Севера», оказалась безжалостно купирована брежневскими чинушами от искусства. Было общеизвестно, что родители нашей Алины в 1812 году сформировали партизанский отряд и с боями дошли до города Парижа, чтобы там расписаться на стеночке дворца Тюильри и посмотреть в глаза знаменитой актрисе - мадемуазель Жорж, которая, впрочем, к ним так и не вышла, сославшись на диарею. В 1813 году Александр I лично представил партизанскую чету к награде, даровав им княжеский титул, после чего перед тремя дочерьми новоиспечённых князей открылись блестящие перспективы. Две старшие дочери – некрасивые жердеобразные девы - сделали классический выбор: они вышли замуж безо всякой склонности за сановитых стариков, достойно овдовели, дабы окопавшись в имениях, всю жизнь квасить капусту и носить скучные камлотовые платья.

    Зато младшая – Алина, родившаяся прямо в партизанской землянке, была любимицей отца, хотя она была совершенно на него не похожа. Несмотря на явное несходство с фамильными чертами, он считал, что несчастное «дитя войны» следует баловать и всячески пестовать! Девочку с утра до вечера закармливали пирожными и жирными сливками, приговаривая при этом: «Лишь бы не было войны!» Одевали её с барственной роскошью и даже - франтовством. Сдобная, зеленоглазая кокетка с детства знала, что она обожаема и является для семьи чем-то, вроде любимой игрушки. Поэтому когда родители решились отдать её в Смольный институт, Алина едва не лишилась чувств от огорчения. Она-то полагала, что её повезут в столицу – в Гостиный двор - выбирать очередные ленты к шляпке… «Сейчас у невест ценится высшее образование, - как бы извиняясь, шепнула ей мать, - Особо не напрягайтесь, дитя моё, главное – получить ‘корочку’, а там уж поверьте – все флигель-адъютанты будут у ваших ног!»

    В институте Алина не только не напрягалась, но и проявляла себя как изрядная ленивица. По-женски созревшая в самые младые лета, очаровательная княжна жила уже иными фантазиями и мечтами. Она жадными глазами засматривалась на редких в их «обители» молодых мужчин, в том числе и на учителя математики, который слыл среди смолянок «байроническим красавцем». Но математик был так обременён семьёй, работой и биномиальными коэффициентами, что быть ещё и педофилом у него не было никакой возможности! Разномастный коллектив помещичьих и чиновничьих дочек быстро возненавидел сытую, не по-детски надушенную красавицу. Её прорабатывали на собраниях за индивидуализм, отщепенство и низкую успеваемость. Особенно старалась активистка Зинка Баркова, у которой не было ни красоты, ни приданого, ни даже влиятельных покровителей в свете. (Она была «наследницей» промотавшегося кутилы-англомана, который, поместив единственную дщерь в институт, тут же закатился с актрисой мадам Сижу в какие-то сомнительные номера, где был бит гусаром Кобеняевым, дрался с ним на дуэли, после чего - помирился и даже писал гусару письма в кавказское местечко Джавдет-Ага).

    Но Зинка была политически грамотной и боевитой: «Неужели вы, княжна, не понимаете, что вы тянете назад весь наш курс?! И это в то время как наша страна усиленными темпами строит светлое будущее в кольце своих идеологических врагов! И вообще - индивидуализм – это скрытое пособничество декабризму!» Несмотря на участие в общественной работе и отменные аттестации, Зинке все прочили «карьеру» скромной гувернантки. «И то сие при условии, если вы научитесь обуздывать себя!» - поднимала строгий указательный палец мадам-наставница. Увы, мадемуазель Баркова сражалась за правое дело тумаками и колотушками – ей всё время казалось, что смолянки посвящают мало времени политграмоте и вообще проявляют позорный уклонизм…И вот как-то раз вечно голодная Зина, которой никто и никогда не привозил пирожных, увидела подлую толстуху Кобылинскую, единолично трескавшую громадный обсыпной бублик!...
    Неожиданно мимо них пролетело, шурша и оставляя шлейф изысканного аромата, что-то алое и стремительное. Василий Андреевич близоруко прищурился, а Жюли даже перестала всхлипывать и замерла в изумлении.
    -эээ… это что за марсианский вихрь? – озадаченно спросил Жуковский.
    - Это не вихрь. Это Зиночка, мадам Ржевская, с каким-то топором в руках…Наверно, она побежала убивать гадких гусаров, которые до смерти напугали меня, кинув к моим ногам бедную зинину спецжабу! Бедная жабочка, она так жалобно квакала, пока её надували! Гадкие, гадкие гусары! Они к платье красное надела, потому что на красном кровь не видна,

    Жуковский с ужасом представил себе мадам Ржевскую, влетающую в толпу пьяных гусаров и крошащую гусарские черепа топором…Ему стало дурно, и он обтер покрывшийся испариной лоб белоснежным платочком.

    Жюленька надула губки, собираясь снова зарыдать, и бедный, измученный девичьими слезами и страхом за гусар поэт решил её отвлечь вопросом.

    -Слышал, мадемуазель, и Вас посещает муза?
    Жюленька порозовела и смущенно потупилась.
    - Мне, право, неловко …

    -Что вы, мадемуазель! От Вас, самого изящества, обрамленного в красоту, не может исходить ничего, кроме ангельских песнопений! – лицо Василия Андреевича приобрело то сладкое выражение, какое непроизвольно появляется на лицах людей, слушающих мелодекламаторов…Право, что за дело, ежели мелодекламатор городит возвышенным тоном всякую чушь, зато зрители чувствуют себя причастниками высшей духовности.

    Жюли смущенно сложила веер, бросила на Жуковского печальный взгляд и решилась.
    - Я прочту Вам маленькую оду к моему покойному братцу.

    Любезный труп, безвременно лежащий
    Во тьме земли смиренного кладбища!
    О! горе мне, покинул ты, дражайший,
    Меня одну в пороков гнездовище!..

    Жуковский посмотрел на неё так, словно Жюли только что на его глазах задушила котенка и простонал:
    -оооо….мадемуазель…Вы ЭТО еще кому-нибудь читали?